АННА КРАСНИКОВА В «РОДИНЕ СЛОНОВ»

Как Алексей Сергеевич Уваров определил, что тысячи раскопанных им в Суздальском ополье курганов принадлежат народу меря? Какими методами раскопок и датировок он обладал и сколько типов погребений пропустил? Что мог знать граф о материальной культуре Средневековой Руси и как его находки согласуются с данными современных раскопок?

Об эпохальном археологическом проекте по исследованию Древней Руси и его руководителе рассказывает научный сотрудник отдела археологических памятников ГИМ Анна Михайловна Красникова.

Стенограмма эфира программы «Родина слонов» с научным сотрудником отдела археологических памятников ГИМ Анной Михайловной Красниковой.

М. Родин: В последнее время расцветает очень много антинаучных и лженаучных теорий. Одна из них, очень популярная, звучит так: русские никакого отношения не имеют к славянам, это мордва, которая присвоила себе название «Русь». Самый главный аргумент сторонников этой теории – раскопки графа Уварова, который раскопал тысячи курганов во Владимиро-Суздальской Руси и не нашёл никаких славян. Более того, даже книга его называется «Меряне и их быт по курганным раскопкам».

Мы уже неоднократно делали программы о славянском переселении на территорию Владимиро-Суздальской Руси. А сегодня мы поговорим конкретно о тех самых раскопках 1850-х годов графа Уварова, которые стали очень важной вехой в истории древнерусской археологии. Мы посмотрим, что же на самом деле там нашёл граф Уваров, какими методами он обладал, и какое наследие для нас и для современных археологов он оставил.

Сейчас очень распространено мнение, которое, как мне кажется, основано только на одном названии книжки Уварова о раскопках в Суздальском ополье. Мнение о том, что Уваров во Владимирской Руси копал, славян там не нашёл. А это значит, что Владимирская Русь и «Московия» не связаны с настоящей Русью, и все русские – это финно-угры. Как вы считаете, насколько обосновано это мнение с современной научной точки зрения?

А. Красникова: С современной научной – не обосновано!

М. Родин: Почему?

А. Красникова: Не судим по обложкам книги. Ещё в начале ХХ века такой известный археолог, как Спицын, как раз предъявлял к Уварову претензии, что он не разобрался и назвал всех погребённых в курганах мерянами, хотя на самом деле это было древнерусское население.

М. Родин: Вы ведь непосредственное имеете отношение к Уварову, к его раскопкам и, более того, к тем самым памятникам, на которых он работал. Расскажите о вашей связи с этим большим археологом XIX века.

А. Красникова: Во-первых, я работаю в ГИМе, к основанию которого имел непосредственное отношение граф Алексей Сергеевич Уваров. Во-вторых, я работаю в Суздальской археологической экспедиции. Это большая совместная экспедиция ГИМа и Института археологии. Работает эта экспедиция давно, под общим научным руководством Николая Андреевича Макарова, и занимается исследованиями Суздальского ополья, в том числе поисками и раскопками погребальных памятников. Поэтому мы идёт по следам Уварова. Учитываем и используем его данные. И чем больше мы работаем, тем больше понимаем, что он, в общем-то, оставил нам огромное недооценённое наследие.

М. Родин: То есть вы мало того, что работаете с его коллекциями, которые он накопал, с его дневниковыми записями, которые он оставил после раскопок, так ещё и раскапываете после него те самые объекты, могильники, которые он копал ещё в XIX веке.

А. Красникова: Да.

М. Родин: Тот же самый Спицын, которого вы упомянули, очень сильно критиковал графа Уварова в начале ХХ века за то, как он копал. Давайте начнём вот с чего. А что вообще было с археологической наукой в 1851 году, когда он приехал в Суздальское ополье, и какой у него был бэкграунд и научная школа полевой археологии?

А. Красникова: Для того времени уровень у него был абсолютно нормальный, я бы даже сказала, продвинутый. Потому что он имел возможность знакомиться и с тем, что происходит на территории России, и с тем, что происходит в Европе. Слушал университетский курс, закончил Санкт-Петербургский университет. Дипломная тема у него была по истории, по Смутному времени. Интерес к археологическим раскопкам проявлял и до начала работ в Суздальском ополье.

Но в тот момент в России археология только начинала складываться как отдельная наука. Если уж обращаться к европейской практике раскопок, то нельзя сказать, что там это было намного «продвинутее».

Понятно, что у нас только всё начиналось. Это были первые шаги планомерных раскопок, которые изначально шли не совсем по строгому плану, не совсем так, как представлял себе Уваров. Но, в любом случае, они продумывались. Это не было случайным решением.

Во-первых, его интерес вообще к историческим сюжетам понятен. Его участие в нумизматических кружках, обществах – это бэкграунд, который был у многих интересантов вообще в истории, и в русской истории образованного дворянства. С учётом родителя, небезызвестного министра просвещения.

Понятно, что круг людей вокруг Уварова был заинтересован во всём этом. Но у Уварова кроме интереса к античным древностям, который был характерен для многих, возник интерес именно к русским древностям, что уже явно шаг вперёд. Не только античные геммы, не только нумизматика, не только первые находки из скифских курганов, яркие и красивые – всё, что в тот момент стало появляться на территории Российской империи, и, естественно, получало известность, потому что страшно узок был круг тех людей, которые во всё это погружались. Тут у него интерес именно к русским древностям. И погружение в русскую археологию, в общем-то, было новым шагом в исторической науке.

Изначально предполагалось, что Уваров займётся раскопками на территории скорее монастырей, старинных церквей во Владимиро-Суздальском ополье. Так как первые каменные храмы, в том числе Храм Бориса и Глеба в Кидекше, построенный в 1152 году, – это одни из первых каменных построек на северо-востоке Руси.  

И, как считал Уваров, которому сначала предложили исследовать новгородские земли, Владимиро-Суздальская земля наименее была подвержена иноземным влияниям. Поэтому он надеялся найти здесь какие-то находки, связанные именно с ранней русской историей.

И, так как каменные строения были известны давно, и, естественно, какие-то накопления были в монастырях, какие-то интересные вклады, драгоценности и т.д., то предполагалось, что именно вокруг храмовых территорий и будут найдены максимально любопытные вещи. 

И, так как Владимиро-Суздальская Русь этого периода связана с Юрием Долгоруким, и предполагалось, что в Кидекше (это в настоящее время село на берегу Нерли) был дворец Юрия Долгорукого, то вполне естественно, что Уваров обратил свой взгляд именно туда.

М. Родин: Прежде чем начать копать в Суздальском ополье, у него был опыт раскопок скифской античности на юге. Насколько это ему помогало? Насколько он приехал опытным человеком в этот регион? 

А. Красникова: Насколько я помню, он не особо погружался в раскопочный процесс. Он скорее выступал в качестве наблюдателя. Проезжая по античным памятникам, он скорее наблюдал за тем, как это происходит, чем сам участвовал.

Но он вынес какие-то суждения о проведении работ. Потому что, когда уже планировал работы в Суздальском ополье, у него был вполне чёткий план. Он предполагал необходимое количество работников, их оплату, обязательные навыки, которые должны быть у людей.

М. Родин: То есть, грубо говоря, у него самого не было опыта полевой археологии. Но он видел, как это происходит, и какие-то организационные выводы для себя сделал.

А что было раскопано по древнерусской истории в этот момент времени? Из классических памятников Гнёздово даже не было открыто. В 1851 году до открытия Гнёздовского клада оставалось 16 лет. Что люди знали о древнерусской истории в смысле археологии, вещеведения?

А. Красникова: Фактически ничего.

М. Родин: То есть он не знал, с чем столкнётся?

А. Красникова: Да.

М. Родин: Как будут выглядеть находки, как будет выглядеть археологическая культура, как будут выглядеть погребения – вообще этого ничего пока не было известно в науке?

А. Красникова: Абсолютно. В основном были какие-то любительские раскопки. До этого момента фактически отсутствовали публикации. Это была terra incognita. Как раз было интересно посмотреть, как это всё устроено.

М. Родин: В таком случае надо ещё раз восхититься смелостью и инновационностью этого замысла!

Вы сказали, что он собирался копать вокруг старых церквей. Но?..

А. Красникова: Копать начали на территории Суздальского кремля, на улице Теремки, в Кидекше. В каждый пункт приглашалось какое-то количество рабочих. В работах участвовали землемер и художник. Старшего руководящего состава было не так много, как предполагалось Уваровым при планировании работ. В работах также принимал участие местный интересант, который потом всё плотнее стал заниматься курганами, Константин Никитич Тихонравов.

Шла работа траншеями. Вскрывался городской культурный слой. Находки, стратиграфия слоёв в тот момент были совершенно непонятные. Это всё было совершенно новым и зачастую необъяснимым для всех участников работ.

При раскопках в Кидекше были найдены какие-то архитектурные фрагменты, которые были интерпретированы как детали дворца Юрия Долгорукого. И считалось, что дворец был найден.

При этом в той же самой Кидекше попали на участок кладбища примерно XVIII века. Следы этих работ мы наблюдали в 2000-х годах: это были аккуратно сложенные горкой черепа, извлечённые при раскопках Уваровым и перезахороненные там же. Эта часть фактически даже не очень упоминается.  

Становилось понятно, что результаты этих работ невозможно объяснить. Не видно каких-то каменных стенок, каких-то каменных колонн, которые рисуются в голове, когда представляешь себе дворцы, и есть хоть какая-то насмотренность античных памятников, которые в тот момент уже известны и что-то можно представить себе. В конце концов, античные развалины в том или ином виде в Европе можно было посмотреть. Вот этого всего у нас, конечно, не было.

В этот момент Уваров и обращает внимание на курганы, которых достаточно много было в ближайшей округе Суздаля.

М. Родин: Осталась ли какая-то документация от тех первых раскопок, чтобы посмотреть, что он там увидел и что его так удивило? Вы говорили, что был землемер, был художник.

А. Красникова: Остались полевые дневники, где достаточно лаконично описывается ход работ. Стоит число, стоит указание, где проходили работы. Но очень часто совсем точно локализовать, где именно была траншея, к сожалению, невозможно.

Землемер снимал в дальнейшем курганные памятники, иногда и городские планы, где располагались курганные группы. Как, например, Мжарский могильник на окраине Суздаля. Поэтому часть памятников у нас, в общем-то, отснята, и на хорошем уровне, по последнему слову техники и знаний для того времени. Землемер Аляев принимал участие в городских работах по съёмке, насколько я помню, и Мурома, и ещё каких-то городов Владимирской губернии. То есть это специалист.

М. Родин: Они переходят на курганы. Как они там работают? И что они хотели найти? Просто находки, или восстановить структуру памятника?

А. Красникова: Вопрос восстановления структуры памятника их тогда не волновал совершенно. Курган явно был понятнее, как объект, чем поселенческий слой. Потому что при срытии насыпи обнаруживался, например, скелет человека, который был вполне понятен и узнаваем, если у него была хорошая сохранность, и какие-то вещи, которые иногда были понятнее для людей XIX века гораздо больше, чем для наших с вами современников, если они не погружены в археологию и не испытывают интереса к древностям. Потому что, например, какое-нибудь снаряжение коня и всадника рождало у них гораздо больше понимания, чем у нас зачастую.

В процессе работ одна из самых ярких находок, которая была сделана – это Суздальское оплечье, найденное в одном из курганов в непосредственной близости от Суздаля.

Эта находка явно повернула ход работ. Потому что финансирование работ осуществлялось с высочайшего повеления государя императора. И перед императором надо было отчитываться. А отчитываться надо было находками или какими-то яркими «картинками». Поселенческими находками очень сложно было отчитаться: они были непонятными и неяркими. Тут Суздальское оплечье, медальоны с золочением, с христианской символикой – вещь интересная, красивая, которая сразу вызвала интерес. И было понятно, что, если такие вещи находятся при раскопках курганов, то, вероятно, надо их копать!

М. Родин: То есть, грубо говоря, это ещё эпоха вещеведения, когда самое главное – это находка, дорогая красивая штука, которую можно положить в музей.

А как это всё происходило технически? Сколько рабочих работало на одном кургане? Сколько времени уходило на курган? Какова была фиксация того, что происходило?

А. Красникова: В дневниках описано в общих чертах, как это происходило. В 5-6 утра крестьяне близлежащего села выходили на работу. Это могло быть несколько десятков человек. За день они могли раскапывать 1-5, иногда даже несколько десятков курганов. Сведения о том, что происходило, записывались в дневник. Иногда явно записи шли параллельно работам. Иногда записи, вероятно, как-то суммировались вечером. Полевые дневники, которые сохранились и вполне доступны исследователям, на данный момент хранятся у нас в Отделе письменных источников Исторического музея. Иногда они переписывались. И, возможно, у каждого старшего наблюдающего была какая-то своя записная книжка, и данные из личных дневников переносились в общий журнал. Заканчивались работы по захождению Солнца. 

М. Родин: А зарисовки, которые помогают современным археологам восстановить, что там накопали в разрушенном памятнике, делались?

А. Красникова: До нас не дошли. И мы не знаем, делались ли какие-то наброски, или нет. Но с учётом того, что в работах принимал участие художник, который потом делал почти все иллюстрации к альбому, который вышел вместе с публикацией Уварова, возможно, какие-то зарисовки и были.

До нас дошли письменные дневники, планы отдельных курганных групп, сводный план по памятникам вокруг Суздальского ополья, и по уездам, где точками отмечены пункты, в которых происходили работы.

И надо сказать, что этот альбом был найден в конце ХХ века.

М. Родин: И он ещё не опубликован?

А. Красникова: Да. Полностью он не опубликован. Он доступен исследователям. Вместе с нашими статьями происходит публикация тех или иных планов памятников, на которых мы работаем. Но полностью – нет, не опубликован. Так же, как и дневники.

М. Родин: А насколько это соотносится с уровнем археологической науки того времени, с той степенью документации, которая тогда предпринималась?

А. Красникова: Если иметь в виду европейскую науку, то мы немножко отстаём. Отсматривая публикации по исследованиям курганов в XIX веке, например, в Англии, там чертёжной документации несколько больше.

М. Родин: Тем не менее, мне нравится подход. Если ту самую книжку «Меряне» читать, мне понравилась эта цитата:

Это очень по-современному. Очень благородный, настоящий научный посыл.

А. Красникова: Абсолютно с вами согласна. Когда демонстрируется кухня – это всегда вызывает уважение и даёт понимание, насколько человек погрузился в процесс, насколько методически правильно выполнялись те или иные действия. Сверяя рукописные дневники и те выдержки из дневников, которые есть в книге, я понимаю, что та часть, где идёт описание самого комплекса, не правилась. На какой глубине, например, были найдены кости, состояние костяков, отметки о том, что погребение было по обряду кремации, или что-то ещё.

Исправлялись только неправильные вещеведческие определения. Например, в полевых дневниках овальные скандинавские фибулы могут называться «резными золочёными табакерками», потому что просто не знали, что это такое. А в публикации уже они будут описаны как фибулы. С момента раскопок до публикации прошло 20 лет.

М. Родин: Раскопки были в 1851-52 годах, а первая публикация – в 1871-м.

А. Красникова: Да. При этом Уваров не планировал публиковать сам явно. Планировалось, что публикацией займётся Савельев.

М. Родин: Когда читаешь книгу, есть ощущение, что все эти памятники названы мерянскими просто потому, что в ПВЛ написано, что это земля мерян. Какие у него были инструменты для этнической интерпретации того, что он видел?

А. Красникова: Опираться, кроме как на ПВЛ, особенно было не на что. Надо сказать, что в книге он собрал топонимику, в которой есть финские корни. Местами ошибочно, местами – правильно. И опирался в том числе на эти сохранившиеся названия. Это всё он посчитал достаточным основанием для того, чтобы отнести всё это к мерянам.

Хотя надо сказать, что даже он выделял не только мерянские курганы. Он выделял также курганы норманнские, и боевые курганы. Так что уже тогда он видел разные варианты.

М. Родин: С какими типами находок он имел дело? И какие на основе этого современные учёные могут сделать выводы?

А. Красникова: За четыре года работ было извлечено огромное количество вещей. Это сейчас больше десяти тысяч предметов, которые хранятся в Средневековом фонде ГИМа. Это вещи совершенно разного рода.

Это и вещи, которые связаны с бытом: железные ножи, пряслица, кресала: всё то, что использовалось в быту. Это предметы вооружения: наконечники стел, копий, топоры, украшения, детали костюма из стекла, из цветного металла, медного сплава или из серебра. В общем, это все типы вещей, которые мы встречаем на памятниках XI-начала XIII века.

М. Родин: На памятниках где?

А. Красникова: В центральной европейской части России и не только. Всё то, что мы можем называть Древней Русью. На всех памятниках в Новгороде, в Смоленске, в Киеве. В общем, на всей громадной территории Древней Руси в XI-XIII веке мы можем встречать примерно тот же самый набор.

Есть небольшая специфика относительно западных территорий: это наличие финских шумящих украшений, которые характерны для финского населения этой более восточной части Древней Руси. То есть для тех самых потомков в том числе мерян, которые влились в Древнюю Русь.

Но о тех курганах, которые раскапывал Уваров, мы можем говорить только как о древнерусских. Курганы на территории Владимиро-Суздальской Руси, ополья, появляются не ранее середины Х века. И появление новой погребальной обрядности как раз говорит о том, что что-то меняется на этой территории в связи с тем, что сюда приходят большие волны из других регионов. Предположительно, откуда-то с юго-запада и с северо-запада. Приходит не только славянское население, но и славянское в том числе.

И здесь как раз в конце Х-начале XI века в этом «котле» очень мирно финское население, славянское население и небольшое присутствие скандинавского населения даёт ту самую Древнюю Русь, которую копал Уваров и продолжаем исследовать мы.

Сейчас мы не можем говорить, что находим какие-то чисто славянские комплексы или чисто финские комплексы. Потому что очень часто вещи смешаны.

М. Родин: Насколько я понимаю, Уваров выделил только два типа погребальных обряда: трупоположение или трупосожжение. И всё это в курганах. Как он их интерпретировал? В чём, на его взгляд, была разница между этими двумя обрядами?

А. Красникова: Он вполне понимал, что кремация – это чуть более ранний вариант погребальной обрядности. Он обращал внимание на то, что почти все погребённые по обряду ингумации сориентированы в соответствии с христианской традицией. Это вполне позволило ему, например, те курганы, где практически не было найдено вещей, отнести к более позднему времени. Самые поздние группы он датирует чуть ли не до Смутного времени.

М. Родин: Но при этом как будто бы он говорит, что христианских обрядов он не видит. А он понимал вообще, как должен был выглядеть христианский обряд погребения в ту пору?

А. Красникова: В огромных сериях гораздо более поздних погребений, исследованных уже на другом методическом уровне, погребений XVI-XVII века, мы не находим крестов. Потому что они могли быть из кожи, из дерева, из органических материалов, которые просто не сохранялись. И тут играет роль в первую очередь ориентировка и отсутствие сложных сооружений.

М. Родин: И, насколько я понимаю, традиция обязательного ношения нательного креста достаточно поздняя.

А. Красникова: Разумеется.

Надо сказать, что Уваров находит несколько погребений, где среди инвентаря были крестики. Но наличие креста тоже не всегда может говорить о том, что погребённый был христианином. Понятно, что, когда мы говорим про Суздальское ополье конца XII века, мы предполагаем, что все эти люди уже были христианами. Но при всём при этом многие из них погребены под курганами.

М. Родин: Что говорит современным исследователям о том, что это христианские погребения? Во-первых, расположение, во-вторых, ингумация. И, я так понимаю, бедный обряд. В том смысле, что не принято было в христианской культуре класть много богатства, оружия и инвентаря.

А. Красникова: Да. Сокращение количества инвентаря в погребении – это как раз признак христианизации, как мы его видим. Курганы возводятся в непосредственной близости от Суздаля, в каких-нибудь пяти километрах через Нерль, до начала XIII века. При том, что Суздаль – крупный христианский центр, вряд ли они ещё были язычниками. При этом у погребённых не было ничего. Но над ними курган.

М. Родин: Давайте поговорим о том, как современные исследования проходят. Например, Шекшово, Гнездилово. Зачем вообще вы их решили раскапывать? Хотя сейчас там уже ничего не сохранилось: этих курганных могильников нет. Это ровное распаханное поле.

А. Красникова: Было понятно, что те музейные коллекции, которые есть, дают очень общее представление о том, что было на памятниках. Это же огромная территория от современного Владимира до современного Ростова Великого. На всей этой площади раскопано 7700 курганов. Изрядная часть этих курганов с вещами. Эти вещи как-то по этой территории распределяются. И мы даже в связи со сложной историей попадания вещей в музей не совсем можем сказать, как эти вещи распределяются по территории. Поэтому мы не можем сказать, чем отличается одна зона от другой, один памятник от другого.

А это становилось всё более интересно с учётом того, что была проделана большая работа, которая продолжается и сейчас, по разведке поселений в ближайшей округе Суздаля. И выяснилось, что сеть поселений вокруг Суздаля гораздо плотнее, чем представлялось ранее. И, сравнивая количество курганов, которые исследовал Уваров, и то количество поселенческих памятников и те территории, которые были освоены в XI-XIII веках, мы понимали, что погребальных памятников не хватает.

Если взять для примера то же самое Шекшово, там была очень большая группа: 244 кургана. Они были полностью раскопаны Уваровым. Но площадь поселенческого памятника, который соотносится с этим могильником, оценивается примерно в 29 га. Это приличная площадь. Это больше средневекового Суздаля. И памятник существует несколько столетий.

По дневниковым описаниям мы можем погребения так или иначе разделить и сказать, что могильник существовал с рубежа X-XI века и закончил своё существование в начале XII века по количеству этих безинвентарных или очень малоинвентарных погребений. Но 244 человека, которые в течение нескольких сотен лет осваивают 29 га? Это выглядит немножко сомнительно.

Было понятно, что надо где-то ещё искать. Так как Уваров копал курганы, а все современные работы на средневековых могильниках говорят о том, что вокруг курганов как правило есть ещё какие-то безкурганные ингумации, которые в более позднее время демонстрировали переход к более «правильной» христианской обрядности, и наши работы на некоторых поселениях говорили о том, что такое возможно (мы просто в поселенческом слое находили отдельные погребения, совершённые в чуть более позднее время, в каком-нибудь XII веке), хотелось бы найти следы уваровских работ, чтобы больше понимать, как это всё выглядело.

В Шекшово нам повезло. Мы в какой-то момент попали на площадку одного из самых значительных, наверное, в ополье курганов диаметром 17 метров, где был найден уже, наверное, знаменитый шекшовский топорик. Курган был явно раскопан Уваровым. И топорик и серебряная подковообразная фибула просто оказались не в центральном, вероятно, погребении, или как-то сбоку. В общем, остались незамеченными. Их нашли мы. 

Продолжение работ в Шекшово продемонстрировало ту самую предполагаемую картинку, которую мы себе рисовали: что эти самые грунтовые погребения без насыпей появляются в Суздальском ополье уже в XI веке. То есть есть курганный могильник. И между курганами, на краю каких-то скоплений, насыпей начинают погребать по другому, совсем христианскому обряду. Вроде бы. Но при этом тоже со значительным количеством вещей.

М. Родин: То есть я правильно понимаю, что Алексей Сергеевич просто копал курганы и не заметил, что между курганами были ещё погребения? Потому что тогда не было современных методов, и он мог ориентироваться только на видимые на поверхности насыпи. А то, что там ещё есть погребения по другому обряду, он не знал и не заметил. Поэтому он их и не раскопал.

А. Красникова: Надо сказать, что он искал погребения. Не безкурганные (про это тогда не было мыслей). Но он отмечал, что некоторые курганные группы распаханы. И это были в том числе и интересные ему курганные группы. Например, рядом с селом Весь, где были найдены очень интересные ранние комплексы. И он пытался закладывать траншею, чтобы искать эти разрушенные курганы. Но тут работа не увенчалась особенным успехом. И кроме этих попыток мы не знаем о каких-то расширенных площадях. Но надо сказать, что широкой площадью вообще могильники стали копать достаточно поздно. В середине ХХ века стали разбирать ровики, те ямы, из которых брали грунт для насыпи. До 1970-х мало кто их разбирал. И только сейчас широкой площадью копается всё: не только насыпь, но и окружающее пространство. Это меняет картинку. И в Суздальском ополье, и не только.

М. Родин: А каким образом меняет? Мы находим безкурганные погребения? Или ещё что-то?

А. Красникова: Во-первых, мы находим неучтённые, невыраженные на поверхности грунтовые погребения. 

Плюс ко всему, мы нашли погребения по обряду кремации. Не только подкурганные варианты, но и варианты рассыпных кремаций. Они в последние годы стали обнаруживаться на достаточно широких пространствах Восточной Европы. Это памятники в основном третьей четверти-конца I тысячелетия и самого начала II тысячелетия. Когда при совершении погребения кремированные кости ссыпались или в неглубокие ямки, либо вообще рассыпались по поверхности. 

Мы можем проводить аналогии, фиксируя остатки кремаций в других регионах. В случае Суздальского ополья мы можем говорить на примере как минимум трёх памятников, что такой вариант обрядности точно был. Кремированные кости и обожжённые, оплавленные вещи ссыпались в небольшие ямки (причём возможно эти ямки были природного происхождения, а не вырытые специально) и засыпались. На поверхности мы не фиксируем рядом с ними ничего углублённого, что говорило бы о том, что они как-то выделялись в пространстве.

Эти самые ранние варианты погребений, судя по всему, в изрядной степени разрушались более поздними погребениями в основном уже XI века, и курганами, и ингумациями, на всех этих памятниках. Потому что мы находим остатки костей и оплавленные предметы в засыпке других, более поздних объектов.   

М. Родин: Я правильно понимаю, что Уваров, который ориентировался по тому, что видно на поверхности, копал только курганы? И он выделил два обряда: подкурганные погребения-кремации и подкурганные погребения-ингумации. Но он не мог видеть третьего обряда: безкурганных могил, похожих на современные. И он не видел четвёртого типа погребения: когда кремация кладётся или на почву, или в небольшую ямку. Правильно?

А. Красникова: Да. И ещё не всегда мы можем по уваровским дневникам понять, на каком уровне была совершена ингумация. Это тоже в том числе один из хронологических признаков. Ингумация могла быть совершена на уровне горизонта, а могла быть совершена в яме, вырытой в центре площадки-основания кургана.

М. Родин: Вы имеете в виду, что если есть курган, можно вырыть под курганом яму, а можно просто положить под курганом на дневной поверхности?

А. Красникова: Да.

М. Родин: Какую хронологическую и этническую картину описывают нам четыре типа погребений, которые я описал?

А. Красникова: С этнической картиной сложнее всего. Потому что оплавленные вещи Х-XI века можно соотнести со всеми этносами, которые тут существуют и чуть позже. Потому что есть оплавленные фрагменты шумящих украшений, есть оплавленные стеклянные бусы, которые носили представительницы любых этносов этого времени. Есть оплавленные фрагменты поясной гарнитуры, и это классическое воинское снаряжение, которое характерно для рубежа X-XI века, и которое не привязано к этносу.

Но при этом есть вещи, которые не должны были носить представители других этносов. Например, овальные скандинавские фибулы. В Гнездилово у нас под десяток фрагментов оплавленных скандинавских фибул. И считается, что они могли ходить только со скандинавскими женщинами.

М. Родин: В каких погребениях это встречается?

А. Красникова: Это кремации, которые разрушены всем тем, что происходило в более позднее время. Это могли быть разрушения, связанные с более поздними погребениями, с работами Уварова, с многовековой распашкой, которая в Суздальском ополье очень активна.

Мы просто фиксируем, что это есть. Их не очень много. Это единичные вещи. Но они есть.

М. Родин: Вещевой набор сложно интерпретируется, потому что там, грубо говоря, бардак: всё распахано. А как мы можем разложить типы погребений по хронологии?

А. Красникова: Мы можем говорить о том, что погребения по обряду рассыпной кремации в Суздальском ополье – это середина Х-самое начало XI века. Может быть, дотягивается до начала XI века, а может быть нет. Но с середины XI-начала XII-го мы точно можем говорить о том, что обряда кремации уже здесь не существует.

Погребения по обряду подкурганной ингумации – это вторая половина Х века и до начала XIII века. При этом безкурганные ингумации появляются тоже на рубеже X-XI века. В начале XI века мы уже точно можем говорить, что они есть. Сейчас у нас уже есть изрядное количество погребений в широких рамках XI века, где мы точно можем сказать, что никаких насыпей сверху не было. Никаких следов ровиков, никаких площадок. Наблюдается рядность местами. То есть структура средневекового безкурганного кладбища.

Получается, что на одном и том же могильнике могли в определённом периоде сосуществовать разные варианты обрядности.

М. Родин: Какую этнополитичкескую ситуацию нам это в ополье описывает? Что мы можем восстановить по могильникам?

А. Красникова: Мы можем говорить, что здесь происходит значительный рост населения. Мы можем говорить о том, что население это очень разное. Оно абсолютно точно принадлежит к каким-то разным социальным кругам. Потому что в погребениях одного и того же периода, даже если мы берём широкие рамки XI века, мы видим очень разный набор вещей. Эти погребения очень по-разному оформлены. 

Выделяются мужские погребения, которые сопровождаются снаряжением коня и предметами вооружения. И оформлены они совершенно особым образом относительно более простых погребений, вероятно, рядовых жителей поселений.

Выделяются также отдельные женские погребения, для которых характерен более широкий набор инвентаря, реже встречающийся в других погребениях. Поэтому какое-то социальное расслоение мы явно можем наблюдать на материалах нескольких могильников.

Мы понимаем, что поселения вокруг Суздаля были достаточно сложно устроены и были явно сориентированы на центр княжеской власти, в тот момент – Суздаль. И, вероятнее всего, на многих поселениях селились дружинники, которые могли в случае необходимости призываться в Суздаль. Это могло быть достаточно быстро сделано: это были не дальние переходы, и по первому призыву князя они могли быть в городе.

Но при этом селились на каком-то расстоянии. Что явно позволяло жить. Потому что земельные, пахотные ресурсы использовались как раз примерно с этого времени. Выращивание зерновых давало возможность прокормиться всей этой младшей княжеской дружине на местах.

М. Родин: Насколько сильно современные раскопки, которые вы проводите по следам Уварова, помогают понять коллекции, которые хранятся в ГИМе, и те дневниковые записи? Дают ли они новую информацию о тех материалах, которые раскопал сам Уваров?

А. Красникова: Да, разумеется. Материалы, хранящиеся в ГИМ, привлекались исследователями всё время. На них построено достаточно много всяких типологических и хронологических выкладок. Но материал использовался в целом.

Сейчас мы немножко больше представляем себе Суздальское ополье и можем вытащить какую-то информацию по результатам старых раскопок. В том числе сравнить набор вещей, для которых известен памятник, на котором они найдены. Иногда это некоторая разница в наборе вещей.

Например, при раскопках Шекшово Уваровым было найдено погребение с ведром. Вёдра – не самый характерный сопровождающий инвентарь для погребений. Но при этом, наверное, максимум находок такого рода будет встречаться где-нибудь в материалах Гнёздово и, например, в материалах скандинавских могильников.

Нам при раскопках Шекшово не так повезло. У нас не было таких вещей. Но благодаря хоть каким-то данным, которые сохранились в коллекции, мы даже знаем, в каком именно кургане было найдено это ведро.

Но если бы у нас не было этих дневниковых описаний и коллекций, наше представление о Шекшово было бы немножко уже. Здесь мы дополняем друг друга.

Если, например, брать материалы Гнездилово, на котором мы работаем последние несколько лет, мы сейчас понимаем, что были поверхностные кремации, есть безкурганные ингумации, есть подкурганные и кремации, и ингумации. Но у Уварова есть вариант, например, кремации, которая была ссыпана в горшочек и была найдена под курганом. Вероятнее всего, она была совершена на уровне горизонта. Но подобных комплексов за время наших работ мы ни разу не обнаруживали. Поэтому мы можем получить представление о разнообразии обрядности благодаря тому, что мы можем сравнивать и суммировать эти данные.

М. Родин: Спицын в начале ХХ века очень сильно ругал Уварова. Сейчас, через сто лет, как археологи относятся к этому деятелю археологии?

А. Красникова: Мы не будем ругать вслед за Спицыным. Для того времени Уваров делал максимум. Даже, наверное, больше этого максимума. Да, он неправильно интерпретировал памятники. Да, он мог бы раскапывать несколько меньше.

Но благодаря тому, что мы продолжаем работать на этих памятниках, мы сейчас понимаем, что до Уварова дошли не все курганы. Многовековая распашка Суздальского ополья разрушила от 30% до местами 70% курганных насыпей в активных пахотных зонах. Это мы знаем благодаря нашим работам.

При всём при этом Уваров привлекал землемера. Они снимали планы. Благодаря этому у нас есть хоть какие-то точки привязки. Мы можем не совсем вслепую идти, ища погребальные памятники. Это всё равно достаточно сложно делать в таком выплуженном рельефе. Но благодаря применению и ГИС-технологий, и магниторазведки мы научились точнее локализовать и уже представлять себе структуру памятника, верх которого полностью разрушен, а низ зачастую полностью сохранен. Именно это даёт нам возможность получать максимальную информацию из этого всего. Поэтому благодаря Уварову мы часто знаем, на какие точки обратить внимание.

Благодаря Уварову началась вообще программа по изучению Суздальского ополья. Владимир Анатольевич Лапшин вернул интерес к этим материалам на другом уровне и во многом реабилитировал Уварова и его работы. Он начал искать поседения рядом с этими могильниками. И с этого началось широкое исследование Суздальского ополья.

Поэтому мы не можем говорить, что Уваров – это такой Шлиман, который пришёл, разрушил и всё. Мы понимаем, что он не мог увидеть всё. Он сфокусировался на этом, максимально попытался систематизировать, обратил на это внимание. И это позволяет нам немного по-другому смотреть на эти материалы. Поэтому мы не ругаем. Многие из этих памятников были бы разрушены совершенно.

М. Родин: Они бы даже не просто изучением были разрушены, а просто сами по себе.

А. Красникова: Просто распашка бы снивелировала полностью. И мы не знали бы, что они там в принципе есть. Предполагали бы – да. Но не знали бы.

М. Родин: В археологии часто принято ругать предшественников. Мол, копали они варварскими методами, все те памятники, которые они копали, они по сути разрушили, и при этом оставили очень мало информации.

Но, во-первых, мы видим, что через эти раскопки и развиваются археологические методы, и они не могут совершенствоваться без процесса раскопок.

А во-вторых, очень часто бывает, что коллекции, которые оставили нам учёные XIX-начала ХХ века, до сих пор очень важно и интересно изучать. Они поставляют нам огромное количество информации, а самое главное – вопросов, на которые мы теперь можем пытаться отвечать с помощью уже современных методов.

Спасибо Анне Красниковой за то, что она рассказала нам об этих удивительных раскопках, которые стали важной вехой в истории древнерусской археологии!