ИВАН ЕРЕМЕЕВ В «РОДИНЕ СЛОНОВ»

Каким городищам на Северо-Западе России по 2500 лет? Как хорошо вооружённые славяне, обладавшие конницей и панцирным войском, захватили земли балтов и финно-угров? Вождества и системы крепостей – на какой стадии предгосударственного развития находились славяне перед приходом скандинавов в район Ильменя?

Обсуждаем с Иваном Игоревичем Еремеевым – кандидатом исторических наук, старшим научным сотрудником Отдела славяно-финской археологии ИИМК РАН – процесс заселения славянами северных территорий будущей Руси.

Стенограмма эфира программы «Родина слонов» с кандидатом исторических наук, старшим научным сотрудником Отдела славяно-финской археологии ИИМК РАН Иваном Игоревичем Еремеевым.

М. Родин: Сегодня мы будем говорить об очень важной, на мой взгляд, книге: «Славяне и норманны севернее Днепра». Я считаю, что она прошла достаточно незамеченной в широком общественном поле. А в то же время её автор Иван Еремеев собрал массу информации по очень важному процессу. Он рассказывает о том, как славяне переселялись в район озера Ильмень, туда, где впоследствии возник Новгород, и о том, как там они столкнулись со скандинавами. А мы знаем, что этот процесс впоследствии привёл к возникновению Древнерусского государства и народности.

Сегодня у нас первая часть программы. Мы поговорим о том, как было устроено общество славян в это время, как и зачем они продвигались на север, как они там обустраивались, как взаимодействовали с местным населением и к чему это всё привело.

Какая этнокультурная ситуация сложилась вокруг озера Ильмень до того момента, как туда пришли славяне? Какие у нас исходные данные по этому региону? 

И. Еремеев: Исходных данных у нас по этому региону очень мало. С момента становления славяно-русской археологии прошло чуть больше ста лет. И за это время работы в том регионе, который можно сопоставить с летописным известием около озера Ильмень, работали, целенаправленно стремясь осветить вопрос, который вы задали, может быть, человек 5-6. Из них многолетними исследованиями на раннеславянских памятниках вокруг озера занималось ещё меньше людей. Можно буквально перечислить их по пальцам одной руки. Поэтому наши данные чрезвычайно фрагментарны. Трудно даже сказать, чего больше в таких обобщающих работах: итогов исследований или программ для будущих исследований.

Что же мы знаем? Очень фрагментированные археологические остатки в нижних слоях средневековых городищ и селищ, того, что археологи называют комплексами. Построек, целых погребений – этого практически нет.

Если мы будем говорить о древностях, допустим, римского времени вокруг озера Ильмень, мы даже лучше себе представляем, может быть, эпоху бронзы или совсем начальные этапы раннего железного века II-начала I тысячелетия до н.э., чем то, что было накануне появления славян.

Это было какое-то явно земледельческое население, по своему роду занятий, хозяйству и материальной культуре близкое славянам. Поэтому так трудно при раскопках выделить этот материал из более поздних напластований. По-видимому, это было население, которое проникало в ильменьскую озёрную котловину с юга, из Верхнего Подвинья, так же, как и славяне.

По крайней мере, единственный памятник на Ильмене, который мы представляем более-менее хорошо, это городище раннего железного века в районе дельты Ловати.

Есть такой «Городок» на Ловати, который раскопал Сергей Николаевич Орлов. Он очень похож на памятники днепро-двинской культуры в Верхнем Подвинье.

То есть проникновение земледельческого населения, какого-то, видимо, балтского или славяно-балтского на Ильмень началось где-то в первых веках нашей эры. Начала формироваться провинция культуры раннего железного века с преобладанием днепро-двинских элементов. Но там были и элементы дьяковской культуры, может быть, культуры штрихованной керамики. Всех тех культур, которые цвели в это время и уже подходили к финалу своего существования южнее: в Подвинье, в Верхнем Поволжье.

О том, насколько это было многочисленное население, трудно судить. Опять же, потому что почти не было таких целенаправленных раскопок. Почему-то учёных за последние сто лет это как-то мало интересовало, в отличие от древнего Новгорода, например.

М. Родин: Более яркие памятники всегда более привлекательны и «медийны», даже среди археологов!

Меня лично удивило, что эти городища балто-финнов возникают очень рано, в середине I тысячелетия до н.э. Причём в некотором смысле они являются предтечей тех городищ, которые потом строили славяне. В том смысле, что в Рюриковом городище самый нижний слой – 2500 лет, середина I тысячелетия до н.э.

И. Еремеев: Возникновение городищ на Ильмене явно связано с переходом к активному земледелию. Это земледельческие культуры. Как раз с моментом появления этих городищ на спорово-пыльцевых диаграммах, которых сделано вокруг Ильменя достаточно много, совпадает один из наиболее заметных пиков земледельческой активности.

Очевидно, появляются запасы зерна, может быть, которые подобным образом требовалось охранять. Появляются какие-то зачатки социальной дифференциации. Может быть, намечаются какие-то будущие политические образования. Потому что, действительно, эти городища очень устойчивы.

Это странный феномен. Он характерен для всей лесной зоны. Потому что действительно новое население в пределах пространства от Днепра до Ильменя очень редко в раннем Средневековье селилось на новых, неосвоенных местах. Если иметь в виду укреплённые центры, городища. Почти всегда мы видим следы заселения в раннем железном веке, а то и на рубеже бронзы и раннего железа. Это какие-то вещи, связанные, может быть, с необходимостью освоения мифического пространства.

С другой стороны, где-то легче было, видимо, вытеснить своих предшественников, чем вырубать леса и осваивать новые делянки. Это труднообъяснимая с позиций нашей современной логики ситуация, когда каждая новая, явно чуждая для прежнего населения волна переселенцев вместо того, чтобы поставить своё городище рядом, на соседнем мысу или в каком-то другом пригодном для возведения укреплений месте, обязательно стремится захватить опорный пункт, который уже существует.

М. Родин: То есть, грубо говоря, укрепиться на том же месте, задавить физически предыдущие символы. Крепости тоже являются символами.

И. Еремеев: Конечно. Они стремились овладеть этим пространством. Не создавая рядом что-то новое, а в первую очередь утвердиться в том пространстве, которое уже освоено твоими предшественниками.

М. Родин: Дьяковская культура – археологическая культура раннего железного века в волго-окском междуречье. Ареал дискуссионен. Датируется по находкам от VIII-VII вв. до н.э. до VII в. н.э. Наиболее изучены городища, селища, единичные домики мёртвых.

К V-IV векам до н.э. сформировались основные черты ранней дьяковской культуры. Показательны длинные многокамерные дома с открытыми очагами. Многочисленные костяные стрелы, ножи, струги, рукояти, в том числе в зверином стиле, и др.

Одна из характерных находок – глиняные грибовидные грузики «дьякова типа».

Население ранней дьяковской культуры считают финно-угорским. Позднедьяковское – смешанным балто-финно-угорским.

В своё время мы записали несколько лекций о дьяковской археологической культуре с ведущими специалистами по этой теме.

Днепро-двинская культура – археологическая культура раннего железного века, VIII век до н.э. – III век н.э. Происхождение не изучено. Основным типом памятников являются городища, на площадках которых наземные длинные дома столбовой конструкции с открытыми очагами. Днепро-двинскую культуру связывают с днепровскими балтами.

Давайте переходить к славянам. Откуда они пришли? Какова была их мотивация переселяться в эти северные земли, где жить, казалось бы, сложнее?

И. Еремеев: То, что мы можем наблюдать по накопленным данным наших коллег в первую очередь из Белоруссии, концентрация населения, которое ближе всего по материальной культуре к раннеславянским памятникам Приильменья, наблюдается на пространстве между Днепром, Западной Двиной и верховьями Немана. То есть это территория Белоруссии и Смоленщины. По-видимому, эти территории послужили непосредственными плацдармами для освоения Приильменья и близлежащих территорий.

Нельзя сказать, что в климатическом отношении эти регионы так уж сильно отличаются друг от друга. Вот в тайгу славяне действительно не проникали практически до древнерусского времени. Они останавливались везде на границе тайги. В юго-восточное Приладожье они уже не проникали. На побережье Финского залива их тоже не влекло. Через Неву они не переступали долгое время.

Климат Приильменья не так сильно отличается не только от белорусской территории, но и от припятского Полесья. Так что не так всё было страшно для них. 

М. Родин: В своё время активно бытовала версия о западном направлении миграций. С запада, с юга Прибалтики, где, как известно, тоже были славяне в то время. Что сейчас вы думаете по этому поводу?

И. Еремеев: Эта версия разрабатывалась по данным исторической лингвистики в первую очередь. И мне трудно, как археологу, комментировать работы филологов. Я могу только сказать, что никаких абсолютно археологических данных о миграциях в раннем Средневековье с запада на восток в Приильменье у нас нет.

Если смотреть на северную Польшу, на северную Германию, на те раннеславянские древности, которые там открыты и активно изучаются, получается, что там они появляются несколько позже, чем на Ильмене. На столетие, может быть. Или даже на два. Никаких промежуточных посадочных площадок между Ильменем и землями балтийских славян мы тоже не выделяем в Прибалтике.

Мне кажется, что со временем эти лингвистические концепции должны как-то откорректироваться с учётом, может быть, большего внимания к территории той же Белоруссии. В целом это вопрос, который я и задаю своими текстами лингвистам, на который они, видимо, должны дать какой-то ответ. 

М. Родин: Мы говорим примерно о V-VIII веках н.э. И мы говорим о том, что в тех регионах Беларуси, Двины мы видим комплекс артефактов (погребальный обряд, посуда, другие элементы культуры), который перемещается и непосредственно контактирует с тем, что потом получилось в будущей северной Руси в районе будущего Новгорода. А в восточной Германии мы не видим такого. И плюс мы видим, что туда славянские древности приходят позже. Правильно?

И. Еремеев: Это не совсем так. Древнейшие славянские материалы, во-первых, очень трудно датировать. В Германии, на нижней Эльбе выделяются некоторые памятники третьей четверти I тысячелетия. Мы не знаем: это может быть VII век, может быть пораньше. Они как раз похожи на наши раннеславянские культуры. То, что мы называем культурой длинных курганов Тушемли-Банцеровщины, Колочина.

Другое дело, что это очень немногочисленные памятники. Они расположены очень далеко от Приильменья. Их движение с юга на север тоже достаточно хорошо документируется. То есть представить себе прыжок через Польшу и Прибалтику на Ильмень совершенно невозможно. При том, что никакой миграции по морю быть не могло. Это была континентальная культура, чуждая мореплаванию достаточно долго. Только уже в эпоху викингов славяне стали на Балтике серьёзной силой.

М. Родин: Давайте поговорим о специфике и особенностях славянской культуры того времени. Что мы можем сказать про это общество, его организацию? Вы пишете про их мобильность и военную выучку. Откуда всё это взялось? Особенно учитывая, что все археологи отмечают, что эта культура имеет следы эгалитарности. То есть у нас нет ярких свидетельств элиты, вождей, дорогого оружия, и т.д. Как это соотносится?

И. Еремеев: Вся информация, которую мы знаем о переселениях славян, имеет отношение исключительно к тем славянам, которые действовали на Балканах и в дунайском регионе. Это в основном византийские источники.

М. Родин: Письменные в данном случае. А мы говорим в основном по данным археологии.

И. Еремеев: Да, письменные. Но по данным археологии трудно понять, как происходило переселение. Мы только видим это движение. С другой стороны, мы видим вытеснение, то, с чего мы начали наш разговор: утверждение городков на каких-то уже освоенных участках. Оно говорит о том, что это было достаточно агрессивное, по-видимому, распространение населения.

Письменные источники – это военные походы, та самая воинственная эпоха переселения народов. Но ничего другого в нашем распоряжении просто нет.

М. Родин: То есть мы проводим аналогии с тем, что мы знаем по письменным источникам на юге, и переносим на то, что происходило на севере.

И. Еремеев: Конечно. У нас просто нет другого выхода.

М. Родин: А как согласуется эгалитарность и бедность воинской культуры (у нас нет ярко выраженных воинских комплексов) и успешность в военном деле?

И. Еремеев: Сравнительная многочисленность. Мы начали разговор с того, что мы очень плохо прослеживаем дославянское население на огромной территории между Чудским озером и Верхним Поволжьем. Причём не истоками Волги, а каким-нибудь ярославским Поволжьем.

То есть, во-первых, славянское население, которое сюда продвигалось, было достаточно многочисленным. Во-вторых да, они, видимо, были каким-то образом консолидированы. Помимо возможности объединения на основании военной иерархии с выделением какой-то заметной элиты существуют, наверное, и другие возможности. Это племенное ополчение под руководством военных вождей, чьи функции ограничиваются периодом военной активности, могут быть сезонными, например.

Что касается вооружения, то оно довольно нередко встречается на раннеславянских памятниках. Есть работы Михаила Михайловича Казанского, который всё это достаточно наглядно обработал и опубликовал в серии исследований о вооружении ранних славян.

М. Родин: Есть ли особенности хозяйственно-культурного типа славян, которые могли дать им преимущества для расселения по этому региону и сделать их боле конкурентоспособными в климатических условиях, которые здесь сложились в этот период, по сравнению с балтийским, финским населением, которое там уже было представлено?

И. Еремеев: С технической точки зрения – вряд ли. Это те же узколезвийные топоры, которыми только и можно было разбить лес. Очень неэффективные, скорее боевое оружие. Если мы говорим о третьей четверти I тысячелетия, отсутствие орудий с металлическими наконечниками. Они появятся массово уже позже, может быть, в VIII веке. В первую очередь преимущество давала многочисленность, скорее всего.

М. Родин: Правильно ли я понимаю, что одним из интересных явлений переселения славян в этот регион становится возникновение культуры длинных курганов, псковских и вообще в более широком географическом смысле? Что это за культура? Как она возникла? И в чём её уникальность для славянского мира?

И. Еремеев: Мышление культурами, мне кажется, уже достаточно давно потеряло актуальность. Дело в том, что мы очень примитивно представляем себе духовную жизнь восточнославянского населения в дохристианскую эпоху. Мы очень хорошо осведомлены о напряжённой религиозно-духовной жизни Западной Европы, Византии, исламского мира. А гигантское славянское море представляется каким-то застойным пространством, где господствовали примитивные языческие представления пасторально-домашнего плана. Жило какое-то простоватое население, которое поклонялось родникам, камням, деревьям. Это и способствовало тому, что христианское мировоззрение так быстро завоевало эти огромные восточнославянские пространства.

По-видимому, это не так. Это не может быть так. Это гигантские массивы населения, которые тесно контактировали со своими соседями. Следами напряжённой духовной жизни восточных славян как раз и являются эти очень разнообразные и динамично менявшиеся погребальные обряды. В частности, длинные курганы, сопки. Мы знаем и безкурганные могильники с поверхностными сожжениями, которые рассыпались на поверхности земли, и грунтовые могильники. К сожалению, непонятно, как они выглядели изначально, потому что они обычно распаханы. А «Повесть временных лет» вообще сообщает нам о каких-то столпах на путях, которые непонятно как должны выглядеть в археологизированном виде.

М. Родин: Важно напомнить, что славяне к этому моменту имели погребальный обряд трупосожжения. И очень часто это трупосожжение или на поверхности земли рассыпалось, или в какие-то небольшие ямки. Поэтому проблема с их идентификацией. И курганов в районе V века вообще у славян нет. То есть они приобретают традицию курганов, сталкиваясь с местным населением, в том числе этого региона. Правильно я понимаю?

И. Еремеев: У местного дославянского населения тоже не было курганов. Дославянский погребальный обряд обитателей городищ вокруг Ильменя вообще неизвестен. То есть это какие-то формы поверхностных погребений, которые не оставляют археологических следов. 

То ли они ветвями закидывали своих покойников, оставляя на поверхности земли (мы знаем такие примеры по этнографическим данным). Может быть, они в воду высыпали останки или кидали тела умерших. Непонятно.

Курганы возникают не у всех носителей культур, которые называют раннеславянскими. Если мы возьмём любую территорию на выбор: Верхнюю Двину, истоки Волги, Приильменье или Помостье, то мы обязательно увидим, что рядом располагаются поселения: в одном случае его обитатели насыпают курганы, в другом случае курганов рядом с поселением нет. То есть были какие-то другие формы погребального обряда.

Курган – это какая-то система мировосприятия, можно сказать, «ересь», которая возникла в славянском мире около V века и постепенно распространялась. Но так и не захватила весь северо-западный славянский регион. Мы знаем, что грунтовые могильники существовали, и постепенно переросли в древнерусское кладбище.

М. Родин: Что из себя представляет культура длинных курганов? Какое влияние на неё оказало местное население? Очевидно, что она возникла на стыке культур после того, как туда пришли славяне.

И. Еремеев: Проблема как раз в том, что в культуре длинных курганов и, взять шире, в памятниках середины-третьей четверти I тысячелетия, которые где-то связаны с курганами, где-то – нет, очень слабо прослеживаются следы предыдущих культур раннего железного века. При том, что очень различаются там керамические комплексы. Но следов длительного взаимодействия, например, культуры днепро-двинской с культурой длинных курганов в Подвинье, верхнем Поднепровье мы не видим.

То есть скорее можно говорить о резкой смене населения на ильменьско-двинско-днепровском пространстве. На окраинах северного отрезка Пути из варяг в греки, где-нибудь в районе Чудского озера, на севере Карельского перешейка, в Северном Приладожье существовали какие-то группы неславянского населения. Но они существовали как-то особью. Они оказались оттеснены на периферию.

А следов взаимодействия тушемлинско-банцеровских древностей, культуры длинных курганов с предшествующими культурами мы не особо-то и наблюдаем.

М. Родин: А что вы называете следами взаимодействия? Взаимопроникновение, совмещение археологических комплексов на одних памятниках?

И. Еремеев: Грубо говоря, погребение и в нём два горшка. Допустим, один культуры раннего железного века, второй – того типа, который принято относить к раннеславянским культурам. Или, например, печка, и возле печки стоят два горшка: один такой, а второй такой.

То есть нет комплексов, которые сочетали бы в себе бесспорно хорошо датирующиеся разнородные элементы.

М. Родин: То, чего в достатке в Суздальском ополье, куда славянская миграция пошла позже.

И. Еремеев: Да, это позже.

М. Родин: Давайте поговорим о том, как проявляет себя славянское население после того, как оно пришло на Ильмень. Какие там возникают городища? Какое там возникает хозяйство? Как они обустраивают вокруг себя это новое для себя пространство?

И. Еремеев: Первоначально, по-видимому, это было земледельческо-скотоводческое население. Их интересовали поймы и лёгкие плодородные почвы на стыках озёрно-ледниковых ландшафтов и моренных. Говорить о захвате ключевых пунктов на торговых путях для VI-начала VIII века я бы не решился.

Они жили так же, как у себя в междуречье Немана, Западной Двины и Днепра. И только с конца VIII века мы видим, как что-то меняется. На этих городищах появляется арабское серебро раннего периода обращения дирхемов. И можно думать, что они начинают втягиваться в пушную торговлю, связанную с волжским путём в халифат в первую очередь. Но это происходит уже около рубежа VIII-IX века.

М. Родин: Что собой представляли славянские городища? Чем они отличались от предыдущих? Какова была их функция? Где и почему они возникали?

И. Еремеев: Как мы уже выяснили, возникали они на старых местах. Городищ третьей четверти I тысячелетия вообще немного. И все они возникают на местах, изначально освоенных.

Элементы фортификации достаточно примитивные, принесённые из Верхнего Поднепровья и северной Белоруссии. Были примитивные эскарпы. То есть основным элементом была подрезка склона естественного холма для придания ему дополнительной крутизны.

Сверху по краям площадки ставилась постройка иногда, наверное, столбовой конструкции. В некоторых случаях, может быть, были срубы. Это не очень понятно. В своё время Пётр Николаевич Третьяков реконструировал городище Тушемля в Верхнем Поднепровье. Самая знаменитая реконструкция городища третьей четверти первого тысячелетия.

Вот что-то такого типа мы и наблюдаем и в Приильменье. Это Городок на Маяте, Бронница, Сельцо. Вероятно, и раннее Рюриково городище тоже.

М. Родин: Чем население городищ отличалось от округи? Мы понимаем, что городища были центрами славянских поселений.

И. Еремеев: Следов элиты в нашем нынешнем понимании, проживавшей на городище, мы не знаем.

Может быть, это были места общинных собраний, там хранились запасы продовольствия, скот на случай засух, военных событий или ещё каких-то неурядиц, которые нам трудно себе представить. Это места, которые были построены для того, чтобы что-то защитить и сохранить. Что-то, что находилось, видимо, в общинном пользовании.

М. Родин: Вы пишете, что в этих городищах существуют длинные дома, которые могли использоваться дружинами, воинами и т.д. И то, что эти городища могли функционировать, как места мобилизации населения для охраны территории или набегов.

И. Еремеев: Мы здесь вступаем на совсем зыбкую почву догадок. Это скорее соображения о направлениях будущих исследований. Мы можем вспомнить здесь концепцию Проппа о мужских домах у древних славян, где мальчики проходили инициацию, превращаясь в мужчин и воинов. Такие места со временем могли стать местом кристаллизации дружины уже древнерусской.

То есть да, такая точка зрения высказывалась. Тут приоритет, наверное, принадлежит Петру Шувалову, специалисту по ранним славянам, в первую очередь занимающемуся письменными источниками. Мне кажется, это он первый высказал что-то в этом роде.

Это возможно, да. Но каких-то явных доказательств этому в археологическом материале мы не видим. В этих длинных домах есть следы женского присутствия. Пряслица, например. Кто-то скажет: какая же казарма без женщин? Но всё это пока гадательно.

М. Родин: На мой взгляд, по этой программе очень хорошо видно, по каким крупицам приходится собирать учёным информацию об этих регионах и этом периоде. Но в то же время мы понимаем, насколько больше мы узнали за последние буквально несколько десятилетий. И всё это вместе придаёт ценности работе учёных.

В следующей программе мы поговорим о том, как славяне, пришедшие в район Ильменя, столкнулись со скандинавами. Как они взаимодействовали и что из этого получилось. По сути, мы упрёмся в планку появления письменных данных об этом регионе. Мне кажется, очень интересно понять предысторию всех тех событий, о которых мы прекрасно знаем!