20.07.2021      98      0
 

РС 80 Историки в годы террора


Сергей Карпюк в «Родине слонов»

Почему в тридцатые годы историки спокойно таскали оригиналы источников и редкие книги домой? Как заведующий сектором Свиносовхозов Сельхоз отдела ЦК ВКП (б) стал руководить исследованием феодализма в России в только что созданном Институте истории? Насколько сильный идеологический прессинг испытывали историки во второй половине тридцатых годов и как был организован их труд?

О том, как создавалась советская историческая наука, рассказывает доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института всеобщей истории РАН, профессор РГГУ Сергей Георгиевич Карпюк.


Стенограмма эфира программы «Родина слонов» с доктором исторических наук, профессором РГГУ, ведущим сотрудником Института всеобщей истории РАН Сергеем Георгиевичем Карпюком. Помогает магистрант РГГУ Анна Иванова.

М. Родин: Говорить мы сегодня будем про историческую науку в годы «Большого террора», будем опровергать миф о том, что РАН – это такой непосредственный потомок царской академии наук. Оказалось, что все не так просто. И на примере Института истории будем выяснять, как все было на самом деле. Итак – когда и как был создан Институт истории РАН?

С. Карпюк: Давайте сперва поговорим об академии. Царская академия в Санкт-Петербурге была очень небольшим ученым обществом: 220 сотрудников, из них 40 академиков, остальные – обслуживающий персонал. Для сравнения: только гуманитарные институты Академии наук в советское время, в конце 30-ых годов, насчитывали уже 2000 сотрудников, не считая технических, естественно-научных и других направлений. То есть, даже по масштабу это были совершенно разные заведения. Поэтому я считаю, что преемственность, конечно, была, но она в значительной степени была мнимой. Советская власть заимствовала бренд Академии, методы государственного контроля над ней (что было и в императорское время, но в более мягкой форме) и принцип финансирования академиков, неслыханный для других стран.

Некоторые старые академики сохранили свои должности, но, в общем и целом, современная РАН восходит именно к 30-ым годам 20-го века, к эпохе социалистической модернизации. Об этом свидетельствуют и документы из архива РАН, и документы из других архивов.

Речь в сегодняшней передаче пойдет прежде всего об Институте истории Академии наук, который уже в эпоху «оттепели» воспел советский поэт Борис Слуцкий.

Читает Анна Иванова:

«В том институте, словно караси

В пруду, плескались и кормов просили

Веселые историки Руси

И хмурые историки России».

С. Карпюк: Время его основания как будто бы совершенно определенное: есть партийное и правительственное постановление от 7 февраля 1936 года, подписанное Молотовым и Сталиным.

Читает Анна Иванова:

Постановление Центрального Комитета ВКП(б) и Совета Народных Комиссаров СССР «О порядке проведения ликвидации Коммунистической академии»:

«Ввиду ликвидации Коммунистической академии и ее ленинградского отделения, передать в Академию наук СССР следующие институты и вспомогательные учреждения Коммунистической академии: Институты истории (в Москве и Ленинграде), объединив их с Историческим институтом Академии Наук СССР и реорганизовать их в единый Институт истории Академии наук СССР. Утвердить директором Института истории Лукина Николая Михайловича».

С. Карпюк: Обращу внимание на то, что постановление ВКП(б) и Совнаркома от 7 февраля 1936 года называется «О ликвидации Коммунистической академии» – это вполне вписывается в логику борьбы Сталина со своими противниками в партийной верхушке.

М. Родин: Вот тут, мне кажется, надо немножко прояснить. До революции у нас была наука, она была как-то организована, а потом к власти пришли большевики. Нужно понять, как изменилась ситуация, чтобы у нас была точка отсчета, откуда мы движемся. У нас есть некая комакадемия, есть Институт истории, есть какие-то еще разрозненные куски… Что это было? На руинах чего строилась историческая наука после Октябрьской революции?

С. Карпюк: После революции большевики просто закрыли большинство учебных и научных заведений, существовавших в России. Были реформированы университеты, но история как предмет была оттуда убрана. Была социология, но история как таковая не изучалась. Изучалась история партии, история научного коммунизма. Для этого в Москве была основана Социалистическая академия. Потом ее переименовали в Коммунистическую. В Ленинграде продолжала существовать Российская академия наук (как она себя называла). Ее называли также ЛАН – Ленинградская академия наук. Это было продолжение дореволюционной академии, но они очень сильно нуждались в деньгах, находились на дотациях областного бюджета и всячески пытались уйти под крыло Совнаркома и других государственных учреждений.

И это удалось в 1925-ом году, в год 200-летнего юбилея РАН: Академию взяли под крыло, стали дотировать. Академики стали получать больше, но, если дают деньги, то обязательно что-то спрашивают. Еще больше стали спрашивать после «Академического дела» 1929 года, когда выяснилось, что академики хранили документы об отречении царя у себя, не сдавая их в государственные архивы. Был скандал, и Академия стала неблагонадежной – ее решили «разбавить» академиками-марксистами. Первые выборы прошли неудачно, в отличие от вторых. За это все взялся Бухарин –его отстранили от политической власти, но Академию доверили спокойно: с точки зрения Сталина это было мелочью. Бухарин стал реформировать ее – идея была не в том, чтобы прикрыть гуманитарное отделение, просто академики должны были вымереть естественным путем, а гуманитарные науки должны были быть сосредоточены в Комакадемии. Комакадемия была идеологической структурой – находилась в Москве, при ЦК партии, ее курировал Комитет партийного контроля, но она была очень дешевой – с зарплатами в 200-300 рублей. Общий бюджет составлял 800 тысяч в год, в то время как бюджет Академии наук СССР – 120 миллионов.

Так продолжалось до 1933-34 года, когда Сталин взял курс на восстановление старых ценностей.

М. Родин: То есть, если я правильно понимаю, история, как наука, едва теплилась, преподавания не было вообще?

С. Карпюк: До 1934-го года, когда восстановили исторические факультеты и восстановили преподавание там.

М. Родин: Соответственно, кадры не производились все это время, а тут вдруг понадобилось?

С. Карпюк: Да.

М. Родин: А вот тут очень важный вопрос: если возникла необходимость в воспроизводстве кадров, в изучении истории, это был политический, я бы даже сказал, идеологический заказ. Насколько жестко он был сформулирован?

С. Карпюк: Он был сформулирован Сталиным очень жестко – в постановлениях о возобновлении преподавания истории в школах. Они и потребовали возобновления подготовки кадров и изучения истории. История стала очень важна – студенты-историки получали повышенные стипендии. В Ленинграде историческому факультету передали здание геохимического или геофизического института – только под историков.

Сталин, Киров и прочие – они постоянно редактировали учебники. Тогда писались первые советские учебники истории. Это была смена политического курса, где историческая наука играла важную роль. Ленин говорил, что «кинематограф – важнейшее из искусств», так вот история тоже стала в то время важнейшей из гуманитарных наук. И Институт истории был очень большим по численности, уступая только Литературному институту.

М. Родин: Я правильно понимаю, что институт истории организовывался с одной-единственной целью: написание огромного, многотомного труда по истории России?

С. Карпюк: Двух. Один был посвящен всемирной истории, второй – истории СССР. Фактически, это был госзаказ: они должны были отчитываться перед Совнаркомом. Но давайте сначала поговорим об основании Института истории – откуда брались кадры?

М. Родин: Да, а то кажется, что там все разрушено, остались только старички-академики царских времен.

С. Карпюк: Старички-академики были в Ленинграде, в Москве академиков-историков не было. К вопросу о кадрах. Во-первых, с 1932 по 1935 год произошли изменения: если в 32-ом году в академики избирали марксистов-догматиков – Тюменев по древней истории, Ротштейн по новой истории, то в 35-ом избрали академиков с дореволюционным стажем: это Греков по русской истории, Струве по истории Древнего Египта. Они были вполне лояльными, но это были ученые, и это было уже изменение курса. Однако для тех, кто не знает, стоит оговориться, что выборы в академики в советское время были фикцией. Политбюро утверждало, а потом академики должны были выбрать. То есть, это зависело от политического курса. В век демократии можно было избирать из двух или трех кандидатов, утвержденных свыше. Это было можно, но сами понимаете, как это было на самом деле.

Число академиков росло постепенно – сначала их было только 40, потом 80. Это сейчас две тысячи, а тогда все-таки гораздо меньше. Хотя в пропорции в пропорции к составу академии это было довольно много – в 36-37 годах было только тысяча сотрудников, во всей Академии, она очень быстро росла.

Тут необходимо упомянуть, что в феврале 1936 года ничего особенного не произошло – Исторический институт Комакадемии просто переименовали, механически добавив к нему малочисленные академические учреждения исторического профиля, которые были в Ленинграде. Они продолжали существовать ни шатко ни валко, ученый совет оставался прежним, и только 1 июля 1937-го года поступила бумага, которой предписывалось сформировать новый ученый совет. Собственно говоря, ученый совет Института истории Академии Наук. И только в начале 1938-го года они стали присуждать ученые степени – то есть процесс этот шел постепенно. Руководство оставалось прежним – там был Николай Михайлович Лукин, родственник Бухарина (за что он впоследствии и пострадал) – и было укреплено партийными кадрами. А как проводилось это укрепление, свидетельствуют документы

 Читает Анна Иванова:

«Список лиц, намеченных для научно-руководящей работы в институты Академии Наук СССР.

В институт истории: Зеймель Вячеслав Иванович, член ВКП(б), в настоящее время работает замзав отделом парт. пропаганды и агитации ЦК ВКП(б). Намечается замдиректора Института истории. Тахо-Годи Алибек Алибекович, член ВКП(б), в настоящее время работает помзав Отдела школ ЦК ВКП(б). Намечается руководителем кабинета истории народов СССР. Хромов Алексей Федорович, член ВКП(б), в настоящее время заведует сектором свиносовхозов сельхоз отдела ЦК ВКП(б). Намечается руководителем секции по истории феодализма в России».

М. Родин: Прекрасно. Особенно последний пункт с Хромовым, который заведует свиносовхозами и тут собирается руководить изучением феодализма.

С. Карпюк: Вы знаете, тут нет ничего удивительного. Я не знаю биографии этого Хромова, другой Хромов, может, его сын, преподавал в МГУ в 60-70-ых годах. Не могу точно сказать. Но это было нормально – он был в той же Комакадемии, его бросили на эти свиносовхозы, а потом бросили на феодализм.

М. Родин:А какое образование у него было? Он имел вообще компетенцию для занятия тем и другим?

С. Карпюк: Понимаете, он был руководителем. Администратором и менеджером, если угодно. Менеджеру же все равно – что свиносовхозы, что феодализм. Это такая традиция коммунистического менеджмента, вот и все. Однако одних назначали, других «вычищали»: параллельно в 1936-1937 гг. шла «чистка» Института истории от сторонников Бухарина и других оппозиционеров. Вот как это описывается в документах Отдела науки ЦК ВКП(б).

Читает Анна Иванова:

«Отдел науки считает необходимым отметить, что дирекция Института истории в первоначальных и последующих своих заявках о командировании научных работников в институт намечала значительное количество лиц, оказавшихся активными членами контрреволюционной троцкистско-зиновьевский банды: таких как Радек, Фридлянд, Дален , Попов, Лавинский, Дубровский, Тихомиров и другие; или имевших тесную связь с этой контрреволюционной бандой. Из указанных в первоначальной заявке Института истории 82-х человек оказались позднее изъятыми органами НКВД 12 человек.

Президиум Комакадемии и дирекция института истории настаивали в 1934 году перед ЦК о посылке 25 человек историков на научную работу, из которых теперь 8 человек оказались врагами народа: в общественных институтах Академии Наук СССР Бухарин и Волгин в течение 1932-35 годов фактически бесконтрольно насаждали своих людей».

М. Родин: В одну из прошлых программ с вами говорили о том, что в сталинскую эпоху, когда зарождалась советская наука, было таких три уровня насаждения идеологии: школьный уровень, уровень для средней интеллигенции, и отдельно можно было более-менее спокойно заниматься исторической наукой, которая была не идеологизированная. Я имею в виду узкопрофильные журналы, монографии. И можно было быть вполне себе свободным человеком – в мыслях. Но получается, что в тот момент,когда организовывался Исторический институт, там всё было тоже самое, что по стране точно также вычищали врагов народа. Я так понимаю, что вычищали в первую очередь за их позицию, и всё-таки не так свободно можно было заниматься историей, как наукой, а не идеологией.

С. Карпюк: Вы сделали одну ошибку: вы сказали «в сталинское время». Сталинское время было разным, историк должен делить его по периодам. И вот не знаю, можно ли называть период с 38-39 по 47 год золотым десятилетием, но это был период довольно спокойного развития, о нем позже я бы рассказал.

После выхода «Краткого курса истории ВКП(б)» и окончания волны «Большого террора» все были напуганы, всем было ясно, что делать, и все были оставлены в покое. Потому что ты должен сослаться во введении на классиков марксизма-ленинизма, а дальше описывать свое. Но это ситуация с 38-го года.

М. Родин: Понял, это более поздний период.

С. Карпюк: Да. А это более ранний период, период «Большого террора», но когда это всё успокаивалось ещё. И всё это, безусловно, контролировалось политбюро, а оно считало это очень важным. И например 21 февраля 1936 года вышло решение Политбюро «О постановке вопросов истории на ближайшей сессии Академии наук». Решение: «считать нецелесообразным постановку на ближайшей сессии Академии наук вопросов, посвященных истории». И это постановление означает как бы ответ на письмо Карла Радека, который упоминается, он последствии был арестован и погиб, но в то время он написал письмо Сталину, которое Сталин благосклонно принял.

Читает Анна Иванова:

«Дорогой товарищ Сталин! Вливание комакадемии в Академию наук сопровождается переводом ряда комакадемиков в настоящих академиков. За малым исключением, наши комакадемики очень мало знают. Понятно, что они хотят въехать на белом коне, но это не выйдет. Если они хотят действовать на стариков, сидящих в Академии наук, то им надо подучиться, подготовить конкретные доклады,а не щеголять только тем, что Маркс и Энгельс были умнее всех буржуазных ученых.Это также говорит за то, чтобы подождать и подготовиться, а не спешить и людей насмешить. С сердечным приветом, Радек».

На копии письма отпечатано: «Товарищам Молотову, Жданову: по-моему, товарищ Радек прав. Иосиф Сталин».

М. Родин: Получается, они с умом подошли к этому вопросу: не просто создали идеологическую структуру, где будет большое количество правильных людей, но ещё и понимали, что их нужно подучить, чтобы они производили качественный продукт.

С. Карпюк: Это как с архитектурными стилями. Конструктивизм переходит в то, что мы называем «сталинский стиль». Вот это период середины тридцатых годов – это смена идеологических ориентиров, такая реставрация некая, потому что Сталину и другим членам Политбюро надоели (грубо говоря) все эти марксистские дискуссии. Идеология должна быть, но история должна быть респектабельной . И для того, чтобы создать респектабельную историю, создается учреждение. Есть специальное постановление Политбюро и Совнаркома об Академии наук 35-го года.

Читает Анна Иванова:

«Основными учреждениями Академии наук являются научно-исследовательские институты, управляемые директорами на основе единоначалия, и подчинённые в административно хозяйственном отношении непосредственно Президиуму».

С. Карпюк: Вот. После этого основой становится именно НИИ – научно-исследовательский институт, чего не было в дореволюционной академии, никаких научных институтов.

М. Родин: То есть это люди, которые не задействованы в преподавании, работа которых – сидеть за столом, читать книжки, изучать источники (археологические или письменные – не важно) и писать собственные статьи, монографии и так далее. Словом, изучать в таком виде историю.

С. Карпюк: Да. Но, поскольку научно-исследовательский институт – основа, то на его базе создается Институт истории и, соответственно, и другие гуманитарные институты. Конечно, основой были институты естественные – о том, как вырабатывался тип гуманитарного института, мы еще поговорим.

М. Родин: А я вот хочу четко определить: в какой момент и почему произошёл этот слом? Мы говорим, что они наигрались там с этими спорами марксистко-ленинистскими и поняли, что нужна респектабельная, как вы выразились, история. А в чём был прагматизм сталинский? Он, грубо говоря, отпустил вожжи, собственно, создал заново науку, которая развилась именно как наука, а не идеологический такой фронт.

С. Карпюк: Он не отпустил вожжи. Он создал чёткий регламент: что можно, что нельзя.

М. Родин: А вот зачем ему это было надо? Ведь хорошо жили без истории – зачем её изучать? Точно также вот дальше бы и не было ее, не преподавали бы в школе.

С. Карпюк: Вы знаете, есть правительственные постановления партии об изучении гражданской истории в школах. Сталин же изучал ту самую гражданскую историю в семинарии, где учился. Он считал, что это нужно, что это респектабельно. Потом – вектор от интернационализма к патриотизму: «Важна история Советского Союза, история России».

М. Родин: То есть мы должны знать, как мы пришли к этому моменту истории. Итак, был создан Институт истории, ядром которого была старая профессура. Ее было очень мало, но она все-таки была. И вокруг них стали формироваться выпускники Комакадемии, которые были, что называется, «идеологически выдержанными».

С. Карпюк: Там все было по-разному. Комакадемия – это сложная организация: там были и аспиранты, и все прочее. И вначале шло становление: они сначала не понимали, в том числе и руководство, что такое научно-исследовательский институт. Идеальную картину брали, как всегда, на западе.

Читает Анна Иванова:

«Когда человек сидит в институте в течение всего времени, и когда к нему поступают материалы – это идеальное положение, потому что он может аккумулировать материал из разных библиотек и прорабатывать его. Такое положение существовало в германском университете в прежние годы, не знаю как теперь.Тоже самое есть в Америке, но разница между германскими и советскими институтами заключается в том, что там работают только до двух или до четырех часов, и потом они уходят.Они литературу с собой не берут, портфели остаются в учреждении, и, конечно, дома они не занимаются». Товарищ Кубанин на заседании совета Академии Наук, 3 октября, 1937 год.

С. Карпюк: Вот такая идеальная картина, хотели сделать по образцу Запада. Но, как говорится, жилищный вопрос всех испортил, точнее – жилищный вопрос в Москве. Столица-то в Москве, все важные институты тоже там – жуткий кризис офисной и жилищной недвижимости, говоря современным языком. Кстати, когда был перевод Академии наук в 34-ом году в Москву, то получилось, что это был перевод из Ленинграда в Москву и из Москвы в Ленинград. Потому что ведомственные институты переводились в Ленинград. На их место переводились институты Академии Наук, но только не гуманитарных направлений: гуманитарные институты не переводились. Институт истории, просто как очень важный, был создан в Москве. Вот такая идеальная картинка, а как все было на самом деле – говорится в стенограммах. Вот как о ситуации в конце 1937-го года говорили советские академики.

Читает Анна Иванова:

Академик Орбели о ситуации в Ленинграде: «В Институте востоковедения некоторые товарищи умудрились додуматься до совершенно гениальной схемы: они ссылаются на то, что в Институте востоковедения работать трудно, потому что дома у них есть книги, а в Институте книг нет. А когда встал вопрос, откуда у них дома книги, оказывается, что эти книги взяты из Института востоковедения. В Институте востоковедения очень легко разрешают эти проблемы: один несёт себе книги домой, другой тем временем ждёт, пока он книги освободит, третий несёт рукописи домой, и так далее. Часто получается так, что директор не может повидать своего сотрудника в течение года. Притягательной силой являются только определенные числа – 1 и 15».

М. Родин: Аванс и зарплата, я так понимаю?

С. Карпюк: Да-да, естественно – карточек же тогда не было. Но совсем другая ситуация была в Ленинграде, где было гораздо лучше с помещениями.

М. Родин:То есть было где работать в институте.

С. Карпюк: Да. В Москве с помещениями было ой как плохо, поэтому вот эти присутственные дни, которые существуют в современных институтах Академии Наук – это традиция, восходящая к тем временам, потому что просто не было рабочих мест. Вот что говорил на том же заседании академик, секретарь Отделения общественных наук Деборин о ситуации в Москве.

Читает Анна Иванова:

«Наши институты превратились в проходные дворы. Это вовсе не институты и не научно-исследовательские учреждения. Это место получения заработной платы: нечто вроде клуба для всяких разговоров, или канцелярии.Это должен быть институт,а не проходной двор, который состоит только из комнат, в комнатах стулья, зайдёшь – найдёшь иногда какую-нибудь живую душу, а большей частью не найдёшь. И в институт должна быть доставлена соответствующая литература из библиотек, и тому подобное. Институты должны быть превращены в настоящую научную лабораторию, где действительно ведётся научная работа и бьётся научная мысль».

М. Родин: То есть академики, люди, которые работали в Институте истории, они отстаивали свое право работать дома, где им было уютно, куда они таскали книжки.

С. Карпюк: Не академики – сотрудники. Да, больше в Ленинграде, чем в Москве. По советскому Жилищному кодексу кандидату наук полагалось 20 метров дополнительной жилой площади под рабочий кабинет. Отстаивали это право больше в Ленинграде, чем в Москве, потому что в столице было хуже с жилплощадью, так что было приятнее работать на работе, чем в коммуналке дома.

М. Родин:А вот тут есть вопрос. Когда человек отстаивает это право (я, кстати, тоже очень люблю работать дома), тут возникает вопрос эффективности такого труда.Что мы знаем об эффективности труда историка в это время? Там ведь тоже были проблемы организационного характера?

С. Карпюк: Понимаете, вот как раз с эффективностью в 37-38 году было не очень хорошо: они только обсуждали планы трудов по всемирной истории и истории СССР, но вы поймите: в этой ситуации были не только жилищные проблемы, не только нехватка жилплощади, но и ситуация Большого террора, который, по большей части, выбивает среднее руководящее звено, и, как результат, эти сотрудники предоставлены сами себе, и иногда проще ничего не делать, – менее опасно – чем что-то делать.Особенно это касается истории СССР, истории Октябрьской революции: есть вероятность в процентов 50, что ты сделаешь что-то не так. Но это нормально в некотором смысле: это же только организовывалось все. Они не понимали, они говорили:«мы понимаем, что такое химический институт – там сидят в лабораториях и всё такое, но не понимаем, что такое гуманитарный институт».

М. Родин: То есть они не знали, как все организовать так, чтобы люди между собой общались, рождали какие-то новые идеи?

С. Карпюк: Да. Но постепенно, в обсуждениях, приходят к таким идеям, что каждый научный сотрудник должен делать минимум два научных доклада в год, что должен выдать пять листов научных статей, научной работы.

М. Родин:Пять листов авторского текста – это сколько страниц, если по нашим, современным меркам?

С. Карпюк: Ну примерно 200 тысяч знаков по-нашему. Лист – это 40 тысяч знаков с пробелами. А вообще это зависит от формата. На все эти нормативы выходили постепенно и был большой спор: должны ли сотрудники получать дополнительные деньги за научную работу. Отстаивалось, что если ты делаешь сверх нормативов, то должен получать, если нет – не должен.

М. Родин: А насколько вообще были обеспечены сотрудники института?

С. Карпюк: Там постоянно повышали зарплаты, в том числе и руководству, потому что они брали за образец институты Наркомтяжпрома – самое престижное учреждение, как вы понимаете. Директор института Наркомтяжпрома получал 2 тысячи рублей в месяц, что по тем временам довольно большая сумма.

М. Родин:А для сравнения – какие были цены?

С. Карпюк: Цены разные, но разнорабочий мог получать и 300 рублей. Но там добились того, чтобы директор института получал где-то до полутора тысяч, еще одну тысячу пятьсот, замдиректора института – минус 20 процентов. Старший научный сотрудник, в зависимости от степени, получал от 600-700 до 1300 рублей, младший научный сотрудник несколько меньше: вот такая градация. Очень важную роль, особенно в Москве, (как и сейчас) играло совместительство: когда я стал смотреть списки сотрудников Института истории, оказалось, что примерно 40% сотрудников в 39-ом году работало по совместительству, а зарплата на основном месте тоже составляла процентов 40.

М. Родин: То есть они получали меньше половины.

С. Карпюк:Да. В основном – квалифицированные сотрудники. Причем в Москве это было легче, чем в Ленинграде: потому что больше мест, где можно было совместительствовать. Ситуация, кстати, похожа на современную.

М. Родин:Я сейчас вспомнил цифру из документа, который вы мне показывали: мягкий диван стоил 4 тысячи рублей.

С. Карпюк: Понимаете, цены на промышленные товары были очень сильно завышены. Диван, железный шкаф – все это стоило бешеных денег.

М. Родин: Просто сам факт того, что директор института должен был копить, отдавая всю свою зарплату за три месяца.

С. Карпюк: Я не знаю, может, многие жили в казенных квартирах. Зато были дополнительные льготы у тех же академиков – дачи, например. Вот постановление Политбюро от 2 июня 1935 года на основании записки Молотова, на которой росписи Сталина, Кагановича и Микояна.

Читает Анна Иванова:

«О дополнительных лимитах на строительство культ. учреждений. Выделить в 1935 году дополнительные лимиты: Академии наук СССР на 250000 рублей для строительства дач по линии дачного кооператива «Академик», предложив Цекомбанку профинансировать это строительство в размере 250-ти тысяч рублей».

М. Родин: А сколько дач построили? Для какого состава?

С. Карпюк: Не знаю точно. Для высшего состава. Не думаю, что для всех академиков. Президиум Академии, и так далее – там есть своя иерархия. Словом, важно то, что они не жалели денег для элиты: для академиков, для писателей. У Сталина была такая политика: элита должна быть лояльной и прикормленной.

М. Родин: А насколько она была прикормленной и насколько она была в итоге лояльной?

С. Карпюк: И то, и другое – она была очень сильно прикормлена. Уже после войны академики были олигархами тех лет.

М. Родин: Даже так?

С. Карпюк: Да, конечно. Огромные гонорары – десятки тысяч рублей за учебники, дачи, персональные машины. Это были привилегии, мало с чем сравнимые сейчас. Да, у них не было яхт за границей и всего прочего. Но это был другой уровень советского общества. В 46-48-ом годах люди с голоду умирали, а здесь шло повышение зарплат очень сильное.

Очень сильна иерархичность советского общества, но это подстегивало научную карьеру, было очень престижно и выгодно.

М. Родин: Насколько я понимаю по всем этим табличкам зарплат, которые я видел, разрыв между младшим или средним научным сотрудником и директором института был не такой уж и большой. Ну в 4 раза зарплата больше, но не в десятки раз.

С. Карпюк: Да. Их доходы увеличивались за счет гонораров, плюс нематериальные привилегии: те же дачи, закрытые распределители, после войны – бесплатные талоны на такси. То есть, конечно, не в десятки раз, но это был гораздо больший разрыв, чем в Оттепель, где уже старались сравнивать, шла уравнительная тенденция. В сталинское время этого еще не должно было быть.

М. Родин: Какие еще важные сюжеты мы должны обсудить о первых годах существования института?

С. Карпюк: Давайте просто опишем хронику текущих событий – как там жили, обсуждали производственный план. Для меня лично это было очень интересно. Казалось бы, время Большого террора – жуть полная, сотни тысяч расстрелянных, но при этом люди в некотором смысле жили обычной жизнью. Протоколы заседаний ученого совета Института истории уничтожили, потому что там вредителей обнаружили. Но есть протоколы заседаний отделений общественных наук. Вот к примеру – на обсуждении производственного плана Института истории Академии наук на в январе 1937-го года.

Читает Анна Иванова:

Товарищ Кретов: «Я думаю, Николай Михайлович, что статьи в плане не следует отмечать. Может быть они и интересны,но когда мы ставим их в плане, мы ограничиваем сотрудников: он и для души статью может написать. Статьи – это маловато. В плане сектора древней истории есть замечательная тема:«Горные районы Ирана в эпоху Сасанидов».Как будто мы дошли уже до жизни такой, что позволяем себе деталями заниматься».

С. Карпюк: «Николай Михайлович» – это Николай Михайлович Лукин, директор института, арестованный 38 году. Он был родственником Бухарина, по-моему, двоюродным братом, и по линии жены был родственником. Он тоже участвовал в этих заседаниях ученого совета и в 38 году. Человек, в сущности, обреченный. И это очень сильно действует даже психологически. 37 год, понятно, что для этого времени характерен поиск вредителей. Вот ещё один документ.

Читает Анна Иванова:

Товарищ Бушуев: «А то ведь смотрите, что получилось: был Ванок, был Пионтковский – вредители, так или иначе имевшие отношение к кабинету и к журналу, и к сектору «Истории СССР». Затем – Ионесян. одна группа активных вредителей сменилась более активной, и деятельность их расширялась. Потом был Кретов – прожектерство, граничившее с вредительством. У нас получилось очень большое наследство, которое корчевать и корчевать».

С. Карпюк: Вот такие велись разговоры – я думаю, обстановка понятна. Что они делали? Тогда готовили монографии, их было еще мало. Очень интересно, что в Академии наук на 37-ой год ещё сохраняется такая неясность некая – тот же журнал «Вестник древней истории», о котором мы говорили: там что самое интересное? Во всех этих его снованиях и дискуссиях нет никакого упоминания Академии наук. Он был создан вне Академии наук.

М. Родин: Потому что он подчинялся непосредственно министерству.

С. Карпюк: Да. Вообще-то были разговоры: университеты станут центром, или же Академия Наук. Но потом Сталин все-таки сделал ставку на Академию и главный государственный заказ – написание двух многотомных трудов: «История СССР» и «Всемирная история».

И здесь развернули дискуссию: как это сделать, чтобы быстрее донести до читателя?

Читает Анна Иванова:

Товарищ Деборин: «Не знаю, насколько это целесообразно. Почему нам сейчас же начинать с такого большого издания? Почему нельзя было бы сократить это издание до пятнадцати томов с тем, чтобы в третьей пятилетке не полную развернутую всеобщую историю, а всеобщую историю всё же довольно приличную и солидную, в пятнадцать томов? Я думаю, что это более целесообразно. А то мы размахиваемся и берём большие масштабы, а потому выходит так, что эти масштабы нас душат, и ничего реального не получаем».

С. Карпюк: Но эти дискуссии продолжались очень долго: они продолжались и до войны, и после войны, пока выдвиженец Берии, академик Топчиев, не решил, что это будет десять томов, и с 1955 года эта «Всемирная история» стала выходить наконец. Вот эти толстые зеленые тома.

М. Родин: Почти 20 лет это все заняло.

С. Карпюк: Да. Но там был не очень большой перерыв в подготовке издания во время войны. Вообще, история института во время войны очень интересна, о ней тоже стоит рассказать – эвакуация там длилась полтора года. Летом 43-го уже защищали докторские диссертации в Москве. Очень свободные дискуссии.

Встает вопрос: а каков вообще результат? Они там ничего не делали.

М. Родин: Судя по документам.

С. Карпюк: Только обсуждали, во сколько томов написать этот труд по всемирной истории. Два тома о Французской революции вышло до войны – новые историки успели. Древние историки не успели: война все затормозила. Но нельзя судить только по этим документам, нужно судить по результатам: пошли уже и монографии, и диссертации, с 39-го года – выпускники исторических факультутов университетов: особенно московского и ленинградского, где уровень образования был выше. И вот этот механизм завертелся. Самое главное – это то, что создается научная среда. А наука возникает только там, где есть научная среда. Во всяком случае, что касается Москвы, я занимаюсь московскими институтами, то там эта научная среда сыграла очень большую роль и выстояла даже после войны, но затормозилась из-за кампаний по борьбе с низкопоклонством, с космополитизмом. И окончательно в эпоху Оттепели – но это уже отдельная тема.

М. Родин: Тут надо уточнить, поскольку, мне кажется, это неочевидно: у нас создан Институт истории, у которого главная цель – написать два больших многотомных издания. И, казалось бы, она легко достижима: сядь, набери 100 человек, каждый из которых напишет по 10 страниц. Но вот вы можете описать эти трудозатраты? Это же нужно воспитать этого человека, который должен погрузиться в тему, который должен изучить всю историографию, чтобы написать эти 10 страниц качественно, который должен изучить какое-то количество языков – чтобы, опять же стать специалистом в своей теме… То есть, для этого отдельно взятого человека это труд на много лет вперед, я правильно понимаю?

С. Карпюк: Да, конечно. Это все очень непросто, тем более что цель была поставлена очень высоко – соперничать с «Кембриджской древней историей», «Кембриджской новой историей», написать марксистскую историю. Да, знаете, что еще было важно? Эти проблемы подготовки кадров, распределение – это всё несложно, но что, если не погубило, то затормозило издание этой «Всемирной истории»: научно-организационные проблемы.

Это были так называемые капитальные затраты: оплаты редактирования, иллюстраций, авторский гонорар. Академия Наук и правительство перекидывали это друг на друга – то есть, или это из бюджета Академии наук, или правительство специально выделяет деньги. И это, судя по документам, сильно затормозило издание этого труда.

Но повторюсь, главное – это создание научной среды: достаточно большой институт, уже в 40 году более 200 сотрудников, из них 141 научный сотрудник. И они работали, они выдавали научную продукцию, защиты диссертаций и тому подобное.Так что Москва остановилась научным центром.

М. Родин: А вот тут ещё возникает вопрос: если изначально мы говорим (и всё документы говорят об этом), что изначально Институт Истории создавался как идеологический инструмент для создания вот этой скрижали правильного взгляда на историю страны и мира – как потом это трансформировалось, как из этого выросла наука академическая, которая объективная, не идеологизированная, как это вообще произошло? И произошло ли это вообще?

С. Карпюк: Вы знаете, это процесс сложный. Потому что говорить об объективной науке вообще нельзя, потому что учёный всегда находится под давлением под давлением общества. И сейчас мы находимся там – гранты и прочее. Конечно, не такое давление идеологическое, но оно есть.

Я считаю, что очень важна именно научная среда, самозарождение коллектива ученых. Они продуцируют научную мысль.

М. Родин: И принципы, благодаря которым происходит объективация.

С. Карпюк: Да, объективизация некая. А это идеологическое давление в лучшие периоды было умеренным – ты во введении ставь сноски и ссылки, не спорь с так называемой «пятичленкой».

М. Родин: Выполняй марксистско-ленинский ритуал.

С. Карпюк: Да, ритуал. Были марксисты, но были ученые, которые маскировались под марксизм и так работали.

М. Родин: То есть, им всегда приходилось бороться со средой, но, тем не менее, они могли заниматься своим делом.

С. Карпюк: Ну да. А некоторые — выпускники той же Комакадемии, университетов. Там больше интродукция марксистских взглядов – но считалось, что марксистская теория позволяет в полной мере раскрыть историю.

М. Родин: Это во многом на самом деле так: она очень сильно помогла в изучении истории.

Вы можете стать подписчиком журнала Proshloe и поддержать наши проекты: https://proshloe.com/donate

Поддержите «Родину слонов»:
https://www.patreon.com/rodinaslonov

Кнопка «Поддержать проект». Она находится под аватаркой группы. https://vk.com/rodinaslonov?w=app5727453_-98395516

Яндекс.Деньги https://money.yandex.ru/to/410018169879380

QIWI qiwi.com/p/79269876303

PayPal https://paypal.me/rodinaslonov


Об авторе: Михаил Родин

Ваш комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Для отправки комментария, поставьте отметку, что разрешаете сбор и обработку ваших персональных данных . Политика конфиденциальности